Legacy of corruption

Google Will Not Renew Pentagon Contract That Upset Employees

SAN FRANCISCO — Google, hoping to head off a rebellion by employees upset that the technology they were working on could be used for lethal purposes, will not renew a contract with the Pentagon for artificial intelligence work when a current deal expires next year.

But it is not unusual for Silicon Valley’s big companies to have deep military ties. And the internal dissent over Maven stands in contrast to Google’s biggest competitors for selling cloud-computing services — Amazon.com and Microsoft — which have aggressively pursued Pentagon contracts without pushback from their employees.

Google’s self-image is different — it once had a motto of “don’t be evil.” A number of its top technical talent said the internet company was betraying its idealistic principles...

В Google подтвердили разработку поисковика со встроенной цензурой для Китая

Google с весны 2017 года работает над проектом Dragonfly — поисковиком со встроенной цензурой, который создается специально для Китая. Об этом заявил глава Google Сундар Пичаи во время выступлении на конференции издания WIRED в Сан-Франциско, пишет TechCrunch.

Таким образом, Пичаи впервые публично подтвердил разработку поисковика. Ранее представители Google отказывались комментировать эту тему. При этом глава корпорации отметил, что Google пока не принял окончательного решения по поводу запуска поисковика. Если это произойдет, Dragonfly станет крупнейшим конкурентом китайской Baidu.

А я (и многие другие) давно говорил - вся "принципиальность" и "демократичность" IT-гигантов Силиконовой Долины заканчивается на борьбе с придурком Трампом и теми согражданами, что от безысходности на него повелись. Участвовать же в строительстве заграничного тоталитарного монстра дело прогрессивное и толерантное, тем более, что им самим эти наработки могут пригодиться: можно предложить, там, систему социального кредита, штрафующую за расизм и мизогинию, или концлагеря для перевоспитания WASP'ов и разъяснения им, что они на самом деле маленькие гендерфлюидные девочки, заключённые в неподходящие тела... Ух!

Тут зашёл очередной разговор про правое и левое, а точнее про главное основание для этого противопоставления - и снова оказывается, что все традиционные критерии работают плохо, лишь внося путаницу, или не работают вообще. Переберём их: считать ли признаком "левого" усиление государства, а "правого" - его умаление? В таком случае в лагерь правых переедут все анархисты (а анархизм это не только и не столько модный анкап, вопреки тому, что некоторые думают, сколько анархо-синдикализм и анархо-коммунизм), то-то удивятся покойные Бакунин, Люккени и FAI-CNT в полном составе такой реквалификации; и, напротив, "левыми" окажутся самые традиционные дискурсы, монархический и фундаменталистский. Считать ли признаком "левого" стремление к прогрессу, а "правого" - неприятие перемен? Такая формулировка лишь открывает возможности для внесения личной оценочности, поскольку невозможно заранее отличить "движение вперёд" от "движения в тупик", а с навешиванием ярлыков конструктивное выяснение этого вопроса становится ещё труднее; и, кроме того, восхождение по диалектической спирали никто не отменял, в связи с чем новое регулярно оказывается ревизией старого в изменившихся условиях - так и те, кого сегодня относят к "мэйнстримным левым", всё более проявляют в своих прогрессивнейших речах и делах откровенный социал-дарвинизм, т. е. древнейший, зоологический образ социального взаимодействия. Считать ли признаком "левого" стремление к отказу от свободного рынка, а "правого" - абсолютизацию его ценности? Но отказ возможен в разные, даже противоположные стороны: всеобщее огосударствление в СССР, одноранговая экономика анархо-синдикалистов и футуристическая экономика под управлением искусственного интеллекта одинаково нерыночны и, однако, более ничего общего не имеют; кроме того, культ неограниченного рынка нетипичен и для большинства движений, традиционно воспринимаемых как "правые", будь то монархизм, фундаментализм или фашизм, для них для всех капитализм в лучшем случае сносный инструмент или неизбежное зло, в худшем - зло неприемлемое.

Итак, чтобы вырваться из этой терминологической паутины, попробую предложить другой - тоже, наверное, спорный подход, который тем не менее описанной проблемы не имеет. Чтобы не потерять некий абсолютный ориентир, всё же напомним, что разделение на "правое" и "левое" появилось в годину Французской революции, где по одну сторону стояла абсолютная (хотя и относительно мягкая) монархия, католическая вера, словом, идентичность оммажа и мессы; а по другую - разнообразные, не сводимые воедино альтернативы ей в диапазоне от конституционного монархизма Лафайета через классический республиканизм жирондистов до радикального переустройства социума в духе теократической утопии Робеспьера или бесклассового общества по Жаку Ру.

То, на чём зиждется правая идея - презумпция совершенного устройства мира: понимается ли он как Божье творение или как не инфицированная социализацией среда, которую люди способны разве что отравить научно-техническим прогрессом, против него и того, что вы в нём видите фундаментально несправедливым, одинаково недопустимо роптать, разве что в одном случае вас определят в богохульники и смутьяны, а в другом устроят мозгомойку про "check your privileges". Этому чудесному миру противопоставляется имманентно порочный человек, чья природа навеки определена первородным грехом, неумением пользоваться свободой, отпадением от Бога, репрессивностью-центричностью: стоит его предоставить самому себе, как он отринет все авторитеты, впадёт в войну всех против всех и стремительно скатится на обезьяний уровень. Или, наоборот, выстроит бездушную консьюмеристскую антиутопию для одномерных людей, основанную на угнетении меньшинств. Чтобы не допустить этой ужасной эволюции, греховного человека нужно всячески стеснять, ограничивать и направлять - духовными ли скрепами, политкорректностью ли - прививая ему "самоконтролирующие" неврозы и неизбывное чувство вины. Полномочие же пророчествовать, направлять и ограничивать делегируется неким избранным, онтологически несравнимым со стадом, способным преодолеть первородный грех или изначально свободным от него: кшатриям, клирикам, партийцам, гуманитарной профессуре, сексуальным меньшинствам или благородным дикарям. Всё остальное - капитализм, посткапитализм, представительная демократия или её имитация, рационализация через общее или личное благо - лишь средства, а не цели.

То, на чём базируется левая идея - презумпция совершенной природы человека: он может заблуждаться, творить дурное и в критической ситуации оказаться неисправимым, но это не норма, а отклонение от неё. По своей сути человек "разумен и добр" (у классиков) или подлежит осмыслению через объективный аппарат науки (сегодня) - "альтруистические стратегии", "реципрокность", "игра с ненулевой суммой" и прочие абстракции. Рано или поздно, но он непременно выстроит свою жизнь и жизнь коллектива на принципах взаимовыгодности и рациональности, стоит лишь отмести и сломать навязанные разумному и доброму человеку ограничения (особенно - представление о недостижимости взаимовыгодного и рационального уклада в силу его неразумной и недоброй, безнадёжно греховной природы). Что касается отношения к миру, то оно может быть двояким: если для умеренных левых мир столь же достоин человека, который лишь отклонился "от натуры" и через то страдает, то для крайних левых - это тот самый "мир насилья", который необходимо сперва разрушить до основания, эдакое творение злого Демиурга, сквозь которое нужно пробиться ввысь по трупам его земных архонтов.

Словом, под таким углом зрения "левыми" оказываются: философия Просвещения, выросший из неё классический либерализм, все виды утопического социализма (к которым стоит отнести и ортодоксальный марксизм до попыток его реализации на практике), бОльшая часть видов анархизма, социал-демократия (до недавнего времени) и, хочется верить, грядущий обновлённый левоуниверсализм. "Правыми" же предстают: фашисты, нацисты, близкие к ним сторонники неуниверсалистских консервативных диктатур типа фалангистов, легитимисты и религиозные фундаменталисты (возможно, за вычетом некоторых видов крайних протестантов), а также, внезапно, те, кого зовут "мэйнстримными", "постмодернистскими", "регрессивными" левыми.

Вот теперь все рассортированы.

P. S. Понимаю, что в тексте сквозит некоторая пристрастность, однако всё же он не про правоту и не про моральные оценки: на деле вполне может оказаться, что правая или даже ультраправая идеология в пределах малой группы создаст сообщество с низким уровнем репрессивности и высоким - личного счастья. И напротив, в масштабах государства или всей планеты с её низким уровнем однородности последовательно левый подход может привести к чудовищным жертвам и катастрофе. А может и не привести, конкретно-исторических условий много, а предсказуемых среди них - чуть.

P. P. S. Вру, рассортированы не все: при заявленном подходе из картины выпадают либертарианцы. Поскольку убеждены, что и мир прекрасен, и человек прекрасен, и дай только ему волю, он всё устроит наилучшим образом - но этот "наилучший образ" сведётся к тому, что люди станут вести себя как ещё большие свиньи, чем сейчас :D

Слушайте, а откуда пошла тема, будто в любом противоречии, раздоре или конфликте между преобладающим в государстве народом и этническим меньшинством/мигрантами поддерживать любой ценой без оглядки последних и попутно клеймить первых "ксенофобией" и "нацизмом" - занятие не только умное и достойное, но и субстанциально левое? Как раз натравливание несознательного населения периферии на жителей центра, как только они дерзают чего-то требовать от властей - исконнейшая правая и ультраправая тактика. Реакционная австрийская монархия в 1848-м бросила на венских и будапештских революционеров хорватских граничар; царская Россия давила народные волнения с помощью казаков и горцев; Франко дважды пускал в ход марокканские части - сперва против восставших астурийских горняков, затем против Второй Республики целиком, и оба раза их вклад сыграл решающую роль в его победах. У Гитлера, помнится, была карательная дивизия из балканских мусульман - "Ханджар". Несколько особняком стоит умеренно правый де Голль, использовавший против политических противников корсиканскую мафию, однако задействовать её против профсоюзов, анархистов или компартии ему, правда, так и не довелось: всё обошлось расправами с правоэкстремистами из ОАС. В наше травоядное время нет места былым зверствам, средства изменились, и identity politics оказалась в новых условиях эффективнее нагаек, но сходство отнюдь не из тех, что зовутся неуловимыми.

Т. е. вопрос выше, конечно, риторический, мне примерно понятно, откуда взялась эта бодяга и чем замотивирована, но интересно было бы посмотреть на рационализацию этих совсем не благовидных мотивов нынешними "антиавторитарными левыми". Если кто-нибудь типа Шиитмана или перековавшегося из сталинюг в SJW Шмуклера напишет, вообще будет здорово.

Экологическое движение, будучи, казалось бы, очевидно направленным на универсальное благо и общечеловеческий интерес, то и дело встречает непонимание, неодобрение или даже ненависть по двум комплексам причин.

Первая причина коренится в желании любой ценой мысленно отгородиться от собственного экологического неблагополучия и следующих из него угроз. Это реакция вытеснения из-за невозможности влиять на обстановку, подкреплённой реальной опасностью: во многих обществах защита окружающей среды требует не только времени и сил, но и реальной смелости - активизм сопряжен с риском нападений, арестов, тюремных сроков, пыток и убийств со стороны непосредственных загрязнителей и/или государства. В таких условиях многим выгоднее самовнушиться на тему того, что никакого особого риска для себя, родных и близких, родного края и планеты в целом "грязные" производства и добывающие комплексы не несут, что опекающие власти (и/или компании, пользующиеся их покровительством) всё делают правильно и понимают ситуацию лучше каких-то бегающих с плакатами и лезущих на буровые платформы смутьянов, что мир и социум и без того прекрасны, отрегулированы сами по себе и ни при каком раскладе не пойдут путём краха, не завершатся уничтожением среды обитания. В более, так сказать, философических (и более запущенных) случаях эти рассуждения оказываются закономерной частью мировоззрения: вред окружающей среде оказывается следствием фундаментальной ограниченности всех ресурсов, которые, мол, ни при каком раскладе нельзя превратить в неисчерпаемые или заменить на возобновляемые. А, значит, нефтяные разливы, сведённые леса, гибель редких видов - вечная и неизбежная "плата за цивилизованность", экологические же инициативы (особенно перешедшие на международный уровень) лишь побочный продукт соперничества государств за эти ограниченные ресурсы, позволяющий каким-то из них недобросовестными методами конкуренции оттирать от них остальных, а нежелание подчиняться выдуманным зарубежными угнетателями киотским протоколам и парижским договорам, доходящее до готовности превратить всю планету в один сплошной Дзержинск назло врагу - высокое проявление "национального суверенитета".

Вторая причина - в том, что, прогресс, оставаясь прогрессом, всё равно сплошь и рядом идёт по головам. В данном случае это проявляется в неравном отношении к экологизации экономики и по регионам, и по классам, что усугубляется привычными бедами современности - прогрессирующим расслоением и низким уровнем роста. Как и во времена луддизма, в прогрессе сплошь и рядом не заинтересованы и без того отнюдь не привилегированные страты - рабочий класс и население добывающих регионов в целом. Поскольку, условно говоря, на старом заводе господина Хёрста по выпуску паровых котлов требовалось пятьдесят тысяч пар рабочих рук, а на новой ультрамодной роботизированной фабрике господина Маска по выпуску фотовольтаики - только пять тысяч, да и то для половины вакансий требуется образование уровня MIT. Поскольку шахты закроют и людей оставят без работы в условном Йоркшире или Кентукки, а прибыли от развития ВИЭ потекут уже в условную Шотландию или Калифорнию. При этом перспектив для аналогичных успехов в бывших добывающих регионах при конкурентной капиталистической экономике нет или почти нет: отсутствует и производственная, и научная, и образовательная база, без масштабных инвестиций её не создать, но и при наличии их старым сырьевым областям будет тяжко соперничать с уже сложившимися районами высокотехнологичных ВИЭ-производств: удалённость от мировых коммуникаций (прежде всего морских), сплошь и рядом тяжёлые природные условия и прочее не оставят им шансов - но никакие объективные обстоятельства, увы, не защитят ни от экономических рисков, ни от социального расизма "прогрессивной" публики, которой только дай повод вытереть ноги о скучную, консервативную и нередко нетолерантную рабочую массу. Отсюда - негативное отношение к "зелёному вопросу", усугубление национального раскола, ну и протестное голосование за кандидатов, обещающих субсидии и нефтепроводы.

Первая причина - одно из самых отталкивающих, низменных и жалких проявлений "стокгольмского синдрома" и не заслуживает ничего, кроме глубочайшего презрения. Вторая причина - реальная проблема, требующая безоговорочного признания, а ее жертвы столь же безоговорочного сочувствия. Это для начала, чтобы было понятно, как к ней вообще подступиться, поскольку сейчас никакой ясности в этом вопросе нет.

Первая причина имеет в своей основе покорность авторитетам и отрицание собственной субъектности. Вторая - её осознание и готовность идти на отпор.

P. S. Естественно, частные ошибки, малоосуществимые программы, заблуждения энвайронменталистов, их отдельные недостойные высказывания и даже мутные истории типа экошантажа "причинами" антиэкологических настроений не являются - это только рационализации и поводы одной из двух вышеназванных причин. Поскольку при осознании безусловной ценности сохранения окружающей среды они вызвали бы вовсе не осуждение "зелёных" целиком, а желание поправить, переубедить, маргинализовать крайности и дурные отклонения или возглавить пошедший неверным курсом движ лично и целиком. Почему этого осознания у многих нет - см. выше.

...нас интересуют "культурные герои", живущие в воображении как символы той установки и тех деяний, который определили судьбу человечества. И уже в самом начале мы сталкиваемся с тем, что преобладающим культурным героем будет плут и (страдающий) богоборец, который создает культуру ценой вечной муки. Стоит заметить, что он символизирует производительность и неутолимую жажду к овладению жизнью, и здесь неразличимо переплетаются благословение и проклятие, прогресс и мучительный труд. Прометей - герой-архетип принципа производительности. Но в мире Прометея Пандора - женский принцип, сексуальность и наслаждение - предстает как несущая разрушение и проклятие. "Почему в женщинах видят проклятие? Обличение сексуальности, завершающее раздел [о Прометее у Гесиода], подчеркивает прежде всего их экономическую непроизводительность; они - бесполезные трутни, статья роскоши в бюджете бедного человека". В случае если в Прометее мы находим культурного героя тяжелого труда, производительности и прогресса посредством репрессии, то символы иного принципа реальности следует искать на противоположном полюсе. Нужно помнить, такие фигуры, представляющие совершенно иную действительность, мы видим в Орфее и Нарциссе (которые родственны Дионису: антагонисту бога, санкционирующего логику господства и царство разума). Стоит заметить, что они не стали культурными героями западного мира, а превратились в образы радости и удовлетворения...

Цитата из "Эроса и цивилизации" наводит на мысль о том, что, свергая культурного героя-созидателя с пьедестала главного человеческого архетипа, политический постмодернизм выдвинул ему на смену не только архетип самовлюбленного безумца (о котором как-нибудь позже), но и другой, более очевидный и востребованный во все времена - архетип трикстера. Сам Маркузе упоминает его вроде бы походя, отстранённо и в одном ряду с "морально устаревшим" героем-производителем, с которым и так всё ясно: Прометей зажжёт не только очаги и фабрики, но и костры под еретиками, и жерла орудий; Ильмаринен выкует не только мельницу Сампо, но и меч из стали; а уж Азазель... впрочем, нет, Азазель культурный герой именно того толка, который постмодернистам по нраву. Так или иначе, в том философском континууме, где болтается фрейдомарксизм, хитрый плут оказался очень к месту. Трикстер, что вольно обходит нормы морали и обращает их против её же носителей; не чтит богов, авторитетов и властей; враг мещанства, ханжества и умеренности; действует не физической силой или трудом, а чистым умом (производством смыслов, как есть!); никому, ничем и ни в чём не обязан - идеальный состоявшийся человек эпохи постмодерна, казалось бы.

Если развернуть метафору куда-то до литературной заготовки, то вольные-невольные продолжатели и соучастники смены культурного героя на трикстера могли иметь самые благостные иллюзии на этот счет. Трикстер, мол - это Гермес, который на своих крылышках будет сновать туда-сюда и налаживать нам глобализацию; Иванушка-Дурачок, что своей непроходимой глупостью одолеет репрессивную логику объективной реальности; или, там, Братец Кролик - в своем исходном виде, как забытый бог йоруба, еще не аппроприированный подлым дикси Харрисом.

Вот только они, как всегда, немного просчитались. Трикстер амбивалентен и не сводится к понятному и управляемому шутнику и насмешнику. Трикстер в равной мере - это Локи, породитель чудовищ и виновник Рагнарёка; это предводитель демонов Хеллекин в черно-красной маске и платье из разноцветных лоскутков; наконец, самым успешным трикстером в некотором роде является сам Отец Лжи. Или, в конкурировавшей версии того же мифа - дефективный творец материального мира, чье второе имя Сакла, т. е. по-арамейски Дурак.

Что ж, сегодня миф прорвался в жизнь, и демоническая орда хихикает на свободе. Жаль, что я не Гейман, чтобы это описать.

Навеяно этим постом в ФБ.

Помнится, Рене Жирар вообще утверждал, что корень жизни - зависть: мимесис, мол, и есть то единственное-универсальное, что конституирует человека. Что касается моего отношения, то однозначно вредна она только в одном раскладе: когда взаимодействуют не личности, но общности, спаянные и политической, и экономической субъектностью. Конфликты государств и наций самый наглядный тому пример, и речь не только об агрессивных войнах, но и, скажем, о миграционных кризисах: обвиняя в своем печальном положении "англосаксов", "колонизаторов", "христиан", "НАТО" и пр., субъект не только намечает опасную вражду, но и идет против взаимовыгодного сценария - ведь основанием уровня жизни является уровень производительных сил, а ресурс этот практически неограничен. Значит, его остается повышать своими целенаправленными усилиями, и то, что не всегда работает на личном уровне, вполне действует на государственном: будущему поколению передается в наследство не съемный угол с коммунальными долгами, как у индивида из бедных классов, а весь накопленный производственный актив и весь опыт.

В остальных случаях, когда акторами являются общности, сводящие участников только экономически (корпорации); общности, в которых заложено слишком много дезинтегративных механизмов, препятствующих систематичному осознанию единства интересов (классы и страты); отдельные личности - зависть со сравнимой вероятностью может быть как деструктивной, так и полезной обеим сторонам. Так соперничество корпораций ведет к материальному росту (причем порой благодаря и нечестным методам конкуренции - например, если промышленный шпионаж делает проприетарную технологию общедоступной) и препятствует чрезмерной централизации; так классовые трения, даже при всех возможных эксцессах, выравнивают баланс сил. Обвинение же в зависти как явлении порицаемом опять-таки с сопоставимыми шансами может быть как предотвращением бесполезного раздора, так и грубой манипуляцией против чьей-то попытки улучшить свое положение с намерением закрепить за кем-то низкий статус. Характерно, что именно обвинение в зависти - один из ключевых аргументов против критики капитализма, хотя, казалось бы, понятно, что никакого интереса труднопроверяемые личные мотивы критиков не представляют, важно лишь само их предложение одновременно более уравнительной и более эффективной модели, и анализировать на пригодность нужно только его.

Очередной виток споров по украинскому языковому вопросу наводит на мысли о том, что самый правильный принцип: кто цивилизованнее, язык того и должен быть в приоритете. Хочется верить, со временем наука подведет под это обоснование в духе Сепира - Уорфа и вскроет корреляции между языковым и политическим строем, но пока остается только ждать. Так вот, насколько Украина цивилизованнее России по политической части - реальная многопартийность, активное гражданское общество, гораздо лучшая ситуация со свободой СМИ и т. п. - настолько же она отстает по материальной. Как пытавшийся трудоустроиться в т. ч. в Украине 3d artist скажу, что никаких нормальных сетевых ресурсов по CGI в укрнете нет, и почти все украинские пользователи сидят на российских русскоязычных сайтах, профи - на международных. То же самое можно сказать и про IT вообще, и про далекие от меня профессиональные области: так и мои украинские друзья мне признавали, что с украиноязычной литературой по юриспруденции очень плохо, и, наверное, почти с любой - учиться сколь-нибудь серьезным профессиям можно только на русском. РФ не только благодаря нефтедолларам, но и своими стараниями имеет куда лучший доступ к современным технологиям и науке: здесь ведутся какие-никакие фундаментальные исследования, в т. ч. в кооперации с Западом, есть айтишные активы и инженерная школа, пусть не первого сорта, но в Украине почти все это либо в зачаточном состоянии, либо в фазе эксплуатации стареющего советского наследия с непонятными перспективами.

Расклад сегодня таков, что для Украины искоренить русский язык значит отрезать себя от материального прогресса. Конечно, можно рискнуть и попытаться форсированно перейти на язык международного общения, но это дело запредельно сложное и принесет плоды нескоро, да и в ЕС использование английского после брекзита будет, видимо, сокращаться, и делу евроинтеграции оно особо не поможет. Поэтому языковой вопрос в идеале нужно оставить в нынешнем подвешенном состоянии "худого мира" и не шевелить его ни в одну, ни в другую сторону.

Разоблачение постмодернизма: Ричард Докинз об интеллектуальных уловках и меташатаниях философов

Забавная статья Докинза двадцатилетней давности, казалось бы, противоречит наблюдению о том, что низовая масса ненавистных ему постмодернистских леваков на удивление хорошо относится к его книгам и теориям. В этой любви видится нечто большее, чем ситуативный союз против "репрессивной христианской культуры" с попутным игнорированием всего, что Докинз добавил и про ислам. Предполагаю, дело в том, что теория социальных конструктов и теория мемов одинаково сводят культурно-идейные единицы информации не к разным формам аппроксимации реальности, подлежащим рациональному обсуждению и проверке - а к мозговым инфекциям, целиком детерминированным вне рацио (условностями социальной среды в одном случае и непрозрачной "меметикой" в другом). И это очень удобный подход: с мозговыми инфекциями не нужно спорить, убеждать, привлекать их, пытаться выяснить, почему явно неверные и неудобные идеи до сих пор находят сторонников и действуют, и тем более работать над устранением предпосылок "вредных идей" - с носителями мозговых инфекций можно только бороться. И расчеловечивание их ради этой борьбы попутно происходит легко, комфортно и наукообразно, без эмоций.

Сама статья, к слову, показывает, зачем нужны гуманитарии: то, что с точки зрения естественника убийственный риторический прием - вытаскивать особенно безграмотные цитаты и снисходительно оставлять их без комментариев - вне естественно-научной среды мало на кого производит впечатление. Закономерно, что с таким "разоблачением" воз спустя двадцать лет не то, что ныне там, а катится вперед. Стратегия противодействия и его язык должны быть совсем другими.

В своем трактате «Защита католической и апостольской веры от заблуждений англиканской секты», вышедшем в 1613 г. в Коимбре, Суарес демонстрировал несостоятельность абсолютной теократической монархии, покоящейся на божественном праве. Ей он противопоставляет учение о происхождении гражданской власти и о законных условиях ее осуществления на основе естественного права. Он рассуждает так. В абстракции власть как естественный атрибут гражданского общества имеет божественное происхождение, поскольку несомненно, что Бог — творец природы и общества. Вместе с тем, власть в ее конкретном облике являясь многообразной со стороны формы, атрибутов, осуществляющих ее персон и т. д., оказывается человеческим утверждением. Действительно, непосредственно от Бога ни один король не получал принципата, но всегда посредниками были человеческие воли и институции. Даже само королевское достоинство («величество»), подчеркивал Суарес, имеет своим источником человеческое...

Вместе с тем, Суарес не просто следовал традиции. Естественный для схоласта тезис о божественном источнике всякой власти предполагает, что в основе естественного права покоится вечный закон. Его, как некую объективную волю, он кладет в основание государства, которое, благодаря этому, обретает автономию по отношению к жизни граждан, подданных данного государства. Суарес говорит даже о «мистическом политическом теле», правда, подразумевает при этом политическую мораль, т. е. не считает само государство запредельной, или метафизической, сущностью. Здесь целью государства остается благо политического «сообщества», состоящее в его культурном развитии и в накапливании материальных благ, а в целом, в цивилизовывании. А поскольку целью этой воли является общее благо, то, тем самым, различаются общее и личное благо или, говоря конкретно, правовой порядок и политическая справедливость, с одной стороны, и право личности и персональная справедливость, — с другой.
Государство, по Суаресу, является народным в том смысле, что власть от Бога принимается всем обществом (народом) как субъектом морали. Общество (собственно, конкретное общество) самоопределяется как государство через делегирование народом власти, воспринятой (принятой) от Бога, как потенции самоуправления, людям, предназначенным исполнять ее с одобрения народа на основе договора или, более точно, «как бы договора», в соответствии с которым народ «как бы передает» власть правителю (не отчуждая ее от себя полностью и навсегда), обязывая его соблюдать лояльность по отношению к народу, осуществлять справедливое правление, ревниво печься об общем благе. У Суареса речь идет, таким образом, о конкретных формах государственно-правовой контрактации, своего рода позитивной возможности реализации естественного права в каждом конкретном случае «квазидоговора»...

Благо, согласно Суаресу, и есть то условие, которое делает реальным подлинно демократический контроль над властью со стороны народа... Суарес демонстративно свидетельствует в пользу законности демократии, подпираемой идеей естественного права. В сравнении с иерократической идеей Якова I покорность или непокорность подданных государю получают у него демократическое оправдание и обоснование. Перечню прав и обязанностей гражданина соответствует перечень прав и обязанностей монарха. Вообще определение монархии как института служения народу диалектически обусловливает данную, последнюю фазу размышлений Суареса о генезисе демократии.

В теоретизировании о монархии Суарес, как мы видели, доходит до политической посылки о народном суверенитете. Он полагает, что в силу изначальных настоятельных потребностей человека в свободе, равенстве и достоинстве политическая общность оказывается естественным субъектом его суверенитета. Политический режим созидается на основе свободного волеизъявления граждан. Именно созидается, поскольку оформление политического режима происходит в процессе его реализации. Данная позиция отчетливо проявилась при осмыслении Суаресом такой актуальной и острой для периода становления государств нового типа проблемы, как ограничение и пересечение тирании власти... Теологи-августинцы, скотисты, доминиканцы и иезуиты в общем солидарно рассматривают тиранов-узурпаторов (tirannus ab origine) как мятежников и врагов общества. Законное состояние войны между народом и такими правителями давало, по их общему убеждению, право любому гражданину — не прибегая к судебному рассмотрению и решению или даже к чьему-либо совету, т. е. как бы предполагая негласное согласие с его намерением целого сообщества — убить тирана... Другое дело — отношение к законным суверенам, превратившимся в тиранов (tirannus a regimine). Здесь мнения существенно расходились. Коваррубиас, Сепульведа и некоторые другие теологи наставляли о необходимости для народа вооружиться терпением... Саламанкские теологи Баньес, Мариана, Молина, Суарес полагали законным не только сопротивление тирану, но и его устранение, хотя и с учетом условий, особенных у каждого из названных теологов-юристов. В суммарный круг этих условий входили: общее благоразумие; необходимость исчерпания предупреждений тирану и мирных средств наставления монарха на истинный путь; принятие решения о лишении тирана-монарха жизни в соответствии с публичным согласием и соответствующей резолюцией, составленной и выраженной квалифицированными представителями народа, а не на основе чьей-то частной инициативы; наконец, предусмотрение того, чтобы со смертью тирана общество не претерпело бы большего вреда.

(Журавлев О. В. Государственно-правовое учение Суареса
и идеология империи; из сборника Verbum. Выпуск 1. Франциско Суарес и европейская культу-ра XVII—XVIII веков, СПб.: Издательство Санкт-Петербургского философского общества, 1999)

Словом, вопреки стереотипам о "религии рабов и побежденных", основы современных идей республики, народного суверенитета и права на тираноубийство заложили и передали мыслителям Нового Времени именно христианские философы. И преемственность их хода мысли прослеживается от Ансельма и Фомы до де Молины, у наследника коего, Суареса, принял и переосмыслил политическую философию уже в нерелигиозном духе Локк - а прежде того светские гуманисты сплошь и рядом выступали как раз за абсолютную власть, будь то Данте, Макиавелли или Гоббс.

Некоторое внимание к этому далекому от нас факту, КМК, становится нужным в наше время, когда альтернативой христианству себя позиционирует уже не столько научный атеизм (аналогично претендующий на универсализм и общее благо), сколько разные версии ненаучного идиотизма. В диапазоне от политических постмодернистов до ИГИЛ.

Поскольку от статуй публика перешла к историческим закономерностям, скажу свое мнение.

Рабство в Тринадцати Колониях к моменту революции создало социальный слой, который не только брал на себя всю черную и малопочетную работу, но и - важно - не имел никаких политических прав и даже возможности попытаться сформулировать эти права. С одной стороны, это очень плохо, но с другой, принятием на себя всех самых низших социальных функций рабы обусловили существование свободного класса американских колонистов как более-менее равных в социальном и имущественном статусе мелких собственников. И только такой класс в принципе мог как выдвинуть программу "никаких налогов без представительства" (в которой органически сошлись капитализм и республика), так и, отстаивая ее, сохранить благодаря своей гомогенности относительную сплоченность. Только такой класс и мог победить в Американской Революции.

Совсем не то было в Европе, где даже в изживших к XVII-XVIII вв. крепостное право странах общество было крайне расслоенным: функции рабов (пусть на более мягких условиях) брали на себя британские коттеры, нищие обитатели парижских рабочих предместий и тому подобные страты, в сумме большинство населения. Общих интересов с будущими революционными мелкобуржуазными лидерами в своих странах у них было немного, а свою конструктивную программу они сформулировать не имели шансов, однако (в отличие от рабов!) акторами вполне готовы были стать - и именно поэтому что английская революция до того, что французская после вышли и близко не так гладко, как американская. Т. о., есть очень веские основания считать, что, не будь в Новом Свете рабства, а будь типичное западноевропейское расслоение свободного населения - Американская Революция прошла бы чрезвычайно болезненно: были бы и американский Кромвель, и американский Робеспьер, была бы американская гильотина и американская Вандея. Соединенные Штаты (если бы при таком сценарии они сумели отделиться от Англии) в итоге образовались бы как более слабое и гораздо менее демократичное государство, и революционная война за их создание не стала бы вдохновляющим примером для европейских республиканцев. Иной бы стала история XIX века, движение остального мира к демократии пошло бы другим и более медленным путем, и планета сегодня была бы совсем непохожим на нашу реальность - и, скорее всего, заметно худшим местом.

Так что претензии современных черных абсурдны не только потому, что без мрачных страниц прошлого они жили бы не в США, а в Нигерии - но и потому, что и Нигерия в этой альтернативной временной линии была бы не успешно развивающейся, пусть и пока что бедной страной, а филиалом ада на Земле.

Более того, вырисовывается довольно шаткая, но, КМК, заслуживающая внимания гипотеза о том, что систематичное экзогенное (и впридачу частнособственническое) рабство - ноу-хау индоевропейцев, и именно оно стало одним из ключевых факторов, определивших их (и остального мира) успех. И это видно на протяжении всей истории: жесточайшие законы к рабам позволяли древним хеттам иметь гораздо более мягкие законы к свободным по сравнению с египетскими или вавилонскими, которые чаще всего заканчивались фразой "...должен быть убит"; рабовладение над покоренными дравидами позволяло существовать древнеиндийским протореспубликам - ганам и сангхам (которые, увы, в итоге проиграли в соперничестве местной деспотической традиции, неограниченному правлению раджей); рабство позволило возникнуть полисной демократии, протонауке и философии в Греции; рабство позволило выстроить Римскую Империю с ее техническим прогрессом и стандартизацией - чтобы к моменту ее распада передать все достижения античности более мягкой форме эксплуатации, средневековому серважу. А со временем, когда уровень производительных сил повысился, и его отменить, сделав людей лично свободными.
Альтернативы, увы, не было: остальные культуры либо не доросли до уровня цивилизации, либо рабство в них было эндогенным, государственным и всеобщим - именно так обстояли дела от Китая до Месоамерики. Человечнее их система все равно не была, но к тому же и условий для роста производительных сил не создала.

А мораль такова: все, что ни делает центр цивилизации, необязательно гуманно и необязательно справедливо - но почти без исключений в конечном счете взаимовыгодно.